Чернобыль долгое время «плохо лежал» у меня в голове. Я учился в шестом классе, когда это произошло, хорошо помню тревогу родителей, что «нам не все говорят». Хорошо помню, что именно тогда говорили, и то, что нам говорили, в голову не укладывалось. Катастрофа такого масштаба, допущенная по «разгильдяйству операторов» хорошо вязалась с настроениями в стране по поводу советской безалаберности, но не вязалась со сложностью процессов, которые должны происходить на атомной станции и с требуемой там ответственностью. Хоть мне и было 12, я (ответственно заявляю) уже тогда не мог понять, как при всем советском разгильдяйстве, взрослые ответственные люди могли такое допустить. Позже, в десятом классе, наша учительница по физике и одновременно директор школы, на четвертую годовщину аварии устроила показательный «чернобыльский урок» в форме суда: мы должны были подвергнуть анализу и разбору процессы, произошедшие на станции во время аварии. С акцентом на физических процессах, это же был урок физики, но именно в форме суда: из учеников сделали судью, обвинителя, защитника и экспертов по физике, по биологии и экологии. И на этом уроке официальные объяснения о том, что делали операторы, и что нужно было делать, мне тоже были никак не убедительны. Хотя к тому времени «виновные» уже были осуждены и сидели, и СССР выдал все возможные объяснения всем возможным международным организациям, у меня не было ясной картины происходящего, точнее, мне было очень ясно, что мы знаем далеко не все, потому что официальная версия не объясняла произошедшее.
Потом, конечно, были 90-е, и вместе с властью поменялась и официальная версия, и материалы стали открыты, и множество книг было издано. Уже в конце 1990-х желание «уложить в голове» эту проблему переросло у меня в нечто вроде обсессии. В течение восьми лет я искал и читал все, что можно было прочитать о катастрофе, все возможные книги и статьи, а потом к этому добавился интернет, появились форумы и возможности поиска информации, плюс заказ книг за границей. Где-то к 2008-му году я мог сказать, что понимаю до конца, что произошло. Там действительно было много советской безалаберности и советского разгильдяйства, но не в тех местах, где нам говорили в 1980-х. Катастрофа стала для меня понятной, сложной, объёмной и трехмерной. И меня заинтересовали вопросы ответственности научной и инженерной: кто, когда и что мог сделать, чтобы катастрофы не было, а главное — что и как мы (и я лично) должны делать, чтобы не было не только таких, но и в тысячи раз меньших катастроф.
У меня созрело понятие «чернобыльской проблемы» (так я её называю): события с очень малой вероятностью, но с настолько страшными последствиями, что даже ничтожные вероятности их должны быть исключены. Факторы, которые казались пренебрежимо несущественными при проектировании, накапливаясь в такой сложнейшей системе, как атомная электростанция, могут сложиться в неразрешимую ситуацию. Каждое решение, которое мы принимаем, как инженеры, каждая маловероятная «особенность», о которой мы решаем умолчать или не решать, мелкий аспект, который мы решаем не проверять, может стать «одним из факторов» в цепи, которая при неудачном стечении обстоятельств приведет к аварии.
Учитывая, что я работаю в программной индустрии, мне казалось важным рассказать об этом хотя бы сотрудникам. Правда, выяснилось, что к 2008-му году, да ещё и Израиле, люди мало что знают и о том, что произошло, и почему произошло. Поэтому мне в моей «лекции» пришлось начать с описания того, что же собственно было. Для этого всю физику происходящих процессов пришлось упростить до примера, понятного каждому: пачка соломинок для питья в стакане условно изображали «ядро реактора», а все сложные понятия вроде реактивности пришлось упростить до управления мощностью с помощью тех самых злополучных стержней. И тогда стало возможно объяснить, как эти самые стержни влияют на мощность, и почему все они оказались снаружи, когда должны были быть внутри. И только после этого переходить к вопросам, о которых я хотел говорить: об ответственности ученых, о моделировании процессов и о роли нас, программистов, в безопасности мира.
Создавая сложные системы, где программы управляют жизненно важными процессами — не обязательно в атомной энергетике, а везде: в медицине, в транспорте, в быту — мы должны помнить «чернобыльскую проблему». Там, где есть опасность: горит газ, развивается скорость, вводится лекарство или хоть прогревается батарейка при зарядке — не должно быть неописанных особенностей и пренебрежимо маловероятных непроверенных ситуаций. Нельзя отмахиваться от проблемы, сваливая её на «ошибки операторов» — люди всегда будут ошибаться; и на «программный сбой» валить нельзя — в программах всегда будут баги; и политическую систему нельзя винить — в любой политической системе будут факторы, давящие на ученых, конструкторов и инженеров. Об этом мне важно говорить.
Такой интерактивный урок мне удалось провести четыре раза: два раза в Микрософте, в 2009 и в 2011-м, и два раза на моей теперешней работе, в Варонисе, в 2017 и в 2019. Любопытно, что в 2011-м урок был 10-го марта, аккурат за сутки до аварии в Фукусиме. Время от времени я вносил в презентацию какие-то изменения, потому что продолжал, хоть и не так обсессивно, следить за тем, что нового написали о катастрофе. В 2019-м, после выхода сериала HBO, мне пришлось добавить несколько слайдов о том, что в фильме отличалось от действительности, потому что фильм, к сожалению, во многом искажает картину, особенно в том, что касается той самой ответственности.
В школах каждого из своих сыновей я предлагал об этом рассказать в рамках уроков, которые проводят родители для детей, и в средних школах, и в старших, везде к этой теме выражали интерес в духе «обязательно нужно это сделать, когда-нибудь, когда позволит время и будет подходящий формат», и ни в одной из школ это до сих пор не было сделано. Младший сейчас в десятом классе, может, за оставшиеся два года и удастся.
К сороковой годовщине я думал и думаю, что ещё я могу сделать. Если у кого-то эта проблема тоже «плохо лежит в голове», если есть идеи, что можно сделать и где об этом можно поговорить — пишите.